Дневник Vladimir

Рассказ первый.   «Как мы там жили»

Ливия, город Тобрук, 1988-1991 гг.

В мае 1988 г. я прибыл в столицу Ливии г. Триполи и через неделю получил назначение на должность старшего переводчика группы специалистов штаба Тобрукского военного округа, на границе с Египтом. Еще через неделю я прибыл в г. Тобрук, который из-за удаленности от столицы у нас называли «Камчаткой». Разместили меня в хорошей вилле в жилом городке штаба округа. Группа состояла из 4 специалистов, я – пятый.  Надо отметить, что мы, по сравнению с другими специалистами, жили королями – у каждого отличные виллы на берегу Средиземного моря, два «Лендровера» на пять человек, свобода перемещения, льготы от штаба округа.. Все это не могло не вызывать зависти у остальных групп и, как следствие, множество проблем.

 Второй центр размещения наших специалистов был расположен на окраине города в большом 5-этажном П-образном здании, в котором  размещались группы специалистов ВВС (около 10 семей)  и специалистов ПВО (около 25 семей). Здание было окружено колючей проволокой (потом ее убрали), охранялось военной полицией, во дворе размещалась одноэтажная постройка столовой, в которой работали жены наших спецов.

Третий центр под наименованием «Шарик» находился за пределами города сразу же за поворотом шоссе на авиабазу и дивизию ПВО. Разместился он во множестве одноэтажных легких зданий какой-то компании (отсюда и название «Шарик» от арабского «шарика» - компания). Семей там было мало, поэтому в домиках-общежитиях специалисты жили  по 6-10 человек в зависимости от статуса. А всего там было не меньше 300 человек – специалисты группы ВМФ, военно-морского учебного центра, их было около 20 человек. А основную массу составляли рабочие судоремонтного завода и строительная группа, осуществлявшая надзор над строительством Военно-морской базы. А базу строили болгары, которые жили там же и число их было не меньше чем наших.. Тобрук был одним из самых крупных русских гарнизонов в Ливии.

 На Шарике тоже была столовая, большая, в ней работали десятка два жен спецов. Я   останавливаюсь на этих столовых из-за борьбы, нет, войны между этими женами за почетное право работать в них посудомойкой. Эта война создавала особый психологический климат на всех уровнях, создавала напряженность в отношениях между их мужьями, атмосферу недоверия, подсиживания. Я запретил Гале работать там, но она пошла на месяц, просто из любопытства и для того, чтоб не сидеть дома, рассказала потом много интересного. Месяц отработала и больше туда не возвращалась. И это опять повернули про нас – «аристократы, баре, ручки запачкать бояться». Надо сказать, что и другие переводчики просто запретили своим женам опускаться в посудомойки..  Конечно, трудно женщинам было без работы сидеть дома, но главной движущей силой этих скандалов из-за места были деньги. Столовые созданы ливийцами и ими же финансировались, но они были рассчитаны под местный, точнее – суданский, чадский и прочий персонал. Оклады, установленные ливийцами, колебались от 120 до 175 динар. Местное командование легко согласилось заменить суданцев женами специалистов и оплачивать их труд, но… через наш аппарат. В результате наши женщины получали оклады от 18 до 25 динар в месяц, остальное Аппарат «изымал»! На одном из партсобраний, в присутствии политработников Аппарата, я задал вопрос им, в лицо, - куда идут эти украденные деньги и не стыдно ли им, партработникам, партийцам, оценивать труд советских женщин в десять раз ниже труда суданских негров? Ответа мы не дождались… Но даже эти копейки становились причиной многих войн во всех наших коллективах в Ливии.

В Тобруке я попал в очень интересную ситуацию. Группа специалистов штаба округа сокращалась, а новые специалисты не приезжали. В декабре 88 г. нас было уже только двое – я и специалист-артиллерист Володя Бандура, который тоже уехал в конце февраля 89 г. И я остался один. Вообще один… Вот это-то и интересно. Всюду, во всех странах, где работали наши специалисты, постоянно ощущалась нехватка переводчиков. Призыв двухгодичников и студентов-востоковедов эту нехватку только усугублял, ибо уровень их подготовки был, как правило, очень низок. Они только числились переводчиками, а нам зачастую приходилось работать за них, а также и за себя.  А тут все наоборот – переводчик, да еще старший, есть, а специалистов нету. Все мои письма, звонки в аппарат Главного военного советника оставались без внятного ответа. Мне сначала говорили, что спецы приедут, потом говорили, что вопрос решается, потом, что Главный уехал в отпуск и в Москве решит все вопросы, потом, что Главный вернулся из отпуска, но пока ничего не сказал по этому поводу (а это уже был ноябрь…) Я ежедневно ездил в штаб округа, где у меня было аж два громадных кабинета, практически ежедневно встречался с командующим округа, генералом Салех Абу Хаджар, с которым в конце концов так сдружился, что встречи наши происходили у него дома в роскошнейшей библиотеке.

Чтобы не было нареканий в наш адрес (а как же – оставили округ без специалистов!) я безостановочно мотался между городами, в прямом смысле слова выкрадывая спецов для округа.  На «Лендроверах» хорошо по пустыне ездить, а в дальние поездки тяжеловато, поэтому командующий отдал мне свою Тойоту-салон «Лендкрузер». Это было что-то… Таких машин на округ было всего 4 штуки. Модель чисто военная, армейская, на ней стоял двигатель с шестью цилиндрами диаметром 168 мм, а не 82 мм, как на таких же гражданских машинах. Зверь… Я ездил на ней до конца командировки. Помимо этого командующий подписал мне «таарифу» - карточку-пропуск – с правом въезда в любую воинскую часть округа. Этой карточкой я пользовался всюду, во всех военных городках  – заправлял машину, обедал, грабил вещевые склады и изымал специалистов для «нужд округа» - танкистов и огневиков для проверки танков и БМП, для пристрелки орудий, зенитных установок, инженеров для постановки минных полей вдоль границы с Египтом и решения других задач, инженеров-артвооруженцем для приведения в порядок противотанковой бронированной техники бригады «Красная линия» и т.п.

Примерно в это же время, весной 89 года, группа ВВС осталась без переводчика и старший группы полковник Новожилов (его брат был в то время Генеральным конструктором МИГа) попросил меня помочь ему. Так я попал на ВВБ Гамаля Абдель Насера, бывшую английскую ВВБ Анад, где познакомился с замечательнейшим офицером – командиром базы полковником Сагер Адам аль-Джарруши. А через пару недель наш референт в аппарате закрепил меня «временно для оказания помощи» за группой ВВС своим приказом. Так я и оставался в течение трех лет на двух должностях (но на одном окладе) – в округе и на ВВБ. В штаб округа я заезжал 2-3 раза в неделю, а основное время проводил на базе, если только не выполнял очередную задачу командующего округом.

Примерно в мае того же, 89-го, года на меня наехал политотдел, а затем и Главный. В соответствии с инструкцией ЦК КПСС нам запрещалось жить отдельно в окружении арабов. Сутью была не забота о нашей безопасности, а то, что в такой ситуации мы исчезали из поля зрения наших спецслужб, ибо жили без соглядатаев, доносчиков, стукачей и т.п. Политотдел был в курсе моего независимого житья с максимальной степенью свободы передвижения, ибо писали на меня закладные записки очень густо, я еще на этом остановлюсь. Пришлось перебираться в жилой дом ВВС и ПВО. Старший группы ВВС полковник Новожилов, летчик-инструктор от Бога, предложил мне квартиру в своем подъезде на втором этаже, рядом с собой. Хорошая квартира. Вообще в этой угловой секции квартиры были лучше на порядок, нежели у группы ПВО. Но старший группы ПВО, он же начальник всего Тобрукского гарнизона, полковник Жданов, неожиданно заявил, что он мне квартиры в «своем» доме не даст.  Жданов был человеком очень и очень недалеким, но безвредным, подлости и пакости, если и делал, то только по указанию руководства и безо всякого удовольствия. Он просто «отсиживал» свой срок в Ливии. В ответ на этот отказ  я просто сообщил ему, что я лично доволен таким ответом и доложу в Политотдел, что не могу выполнить его распоряжения по причине отмены его полковником Ждановым.  Совершенно очевидно, что в тот же день я начал переезд – Жданову совершенно не нужны были какие-либо разборки с Триполи.

Квартира была обставлена до безобразия убого, поэтому я испросил у командующего округом разрешение забрать часть мебели с виллы, на что он дал не только свое «добро», но и письменно подтвердил это своим приказом, который в дальнейшем мне здорово помог, когда в одной кляузе, поступившей в политотдел, утверждалось, что «Гузенко бессовестно ограбил виллу». Квартиру я обставил на зависть всем. Именно, что на зависть, хотя половину мебели   раздарил своим соседям из группы ВВС, в первую очередь, конечно ж, старшему. У меня был свой хорошо оборудованный и обставленный кабинет, отличный зал с полным набором мягкой мебели, две удобные спальни, кухня со всеми необходимыми причиндалами… Одним словом, во всем доме такой квартиры не было. Да что там в доме, - во всем Тобруке, и даже в Триполи, о чем мне честно заявил начальник политотдела, когда «проверял» состояния жилья (на самом деле он проверял соответствие фактам закладной записки об «ограблении»).

После переезда на новую квартиру на меня «наехало» наше местное командование в лице начальника гарнизона полковника Жданова. Машины мои ему понравились, Тойота, в первую очередь, и два Лендровера тож. Но с этим мы быстро разобрались. Тойота была передана мне командующим в личное пользования для «обеспечения выполнения задач в интересах штаба округа». Бумага была составлена так хитро, что никто не имел права ее отобрать и, более того, я имел возможность забрать ее домой, в Союз. С Ледроверами было несколько сложнее: они числились в штате разведроты штаба округа и передавать их кому-либо я не имел права. Одну машину я оставил за собой для «выполнения заданий командующего в пустынной местности», а вторую с согласия командующего передал ребятам из специалистов судоремонтного завода для капитально-восстановительного ремонта с натуроплатой – они могли им пользоваться в течение трех месяцев после ремонта. Все были довольны, кроме Жданова.

У Жданова было два УАЗика и один автобус ПАЗ. У Новожилова – один хорошенький скоростной автобус «Тойота» на 24 места. Другими словами, все были обеспечены автотранспортом, и претензии Жданова были не обоснованы и диктовались только его аппетитом. Новожилов был на моей стороне, так как при совместном выезде на базу он и второй летчик-инструктор ехали со мной, да и вылазки в город в малом составе мы осуществляли на этой машине.  Но эта борьба за машины породила мощный всплеск активности писателей закладных записок в аппарат Главного, настолько мощный, что Главный прислал комиссию для расследования ситуации. Возглавлял комиссию генерал, старший советник ВВС, к сожалению, запамятовал его фамилию. Я его немного знал через Новожилова – боевой генерал, воевал в Афганистане, прямой, интересы дела ставил выше всех других интересов.

Я доложил комиссии свою точку зрения на этот «инцидент» и приложил письменный рапорт, в котором достаточно четко обрисовал ситуацию, кстати, очень непростую. Фактически я остался единственным членом команды «специалистов штаба округа», убрать меня из штаба никто не решался, так как это означало бы ликвидацию группы, что явилось бы грубейшим нарушением контракта с советской стороны. Возврат техники штабу имел бы аналогичную окраску, ибо автотранспорт сохранялся за мной для обеспечения работы советских военспецов «после их прибытия в страну» и возврат их был бы равносилен заявлению о том, что спецы не приедут. Отдельные задачи, выполняемые мною по приказаниям командующего, давали мне возможность свободного перемещения в стране, свободного посещения любых подразделений и частей округа с возможностью изучения их реального состояния. Такой возможности не было ни у одного специалиста как нашего, так и соседнего, Бенгазийского, округа. Генерал сразу схватил суть дела, особенно заключительную часть. Он своим решением очень жестко пресек все поползновения Жданова и его команды, укрепил мое независимое положение, более того, после возвращения в Триполи был негласно закреплен мой статус «свободного охотника» - на территории округа было около десятка авиабаз, но только на 2-х были русские спецы, остальные выпали из поля зрения нашего командования, поэтому генерал, таким образом, решал свои задачи, лечил свои болячки. Я ему, конечно ж, помог… Естественно, что широкие массы не оповещались об этих решениях, что привело их, массы этих «писателей», в недоумение отсутствием реакции командования и, как следствие, к новому потоку кляуз, только теперь в них включили и генерала, старшего по ВВС, и двух сопровождавших его полковников.

Возможно, тебе покажется странным такая активность «правдолюбов» и «страстотерпцев», однако ничего здесь странного нет, это явление сопровождало нас всю службу. Основную массу специалистов составляли офицеры и прапорщики линейных частей, разбросанных по всей территории Союза. Представь себе маленький гарнизон в Сибири, например, зенитно-ракетный дивизион из состава полка или бригады, охраняющего воздушное пространство вокруг какого-то секретной объекта (а их, этих объектов, было сотни, если не тысячи). Дивизион стоит в тайге, при нем городок, состоящий из казарм, штаба, клуба, столовой,  складов, хозпостроек и небольшого, на 15-20 дворов, поселка для офицерского состава. До ближайшего населенного пункта десятки километров, для жен работы нет, развлечений тоже, каждая сходит с ума по-своему. Но есть одна общая черта – избыток энергии направляется на перемывание косточек друг друга. Создаются и распадаются коалиции жен, растет лавина слухов, домыслов, сплетен, фантазий и кляуз, постоянно возникают трения, а затем и конфликты. Все у всех на виду. При этом жена командира дивизиона – «первая леди» гарнизона, за ней идет жена начальника штаба, главного инженера, потом жены командиров батарей и самую низшую ступень занимают жены лейтенантов, командиров огневых взводов, считавшиеся «дурами из дур», не имеющих ни опыта, ни мозгов. В склоки и дрязги жены втягивали и своих мужей, которые в большинстве случаев становились их союзниками и переносили весь этот коммунальный бред и склоки уже в служебную среду. Я это называю «синдромом малых гарнизонов». Этот синдром переносился автоматически на все наши зарубежные гарнизоны, так было в Йемене, в Египте, так было и в Тобруке.

Одна из жен специалиста ПВО, приехавшая из под Ханты-Мансийска, совершенно серьезно пыталась мне доказать, что в загранкомандировки посылают «лучших их лучших», а потому ее присутствие здесь есть прямое доказательство того, что она – «часть элиты». Вряд ли она знала, что многие командиры частей подписывали отличные характеристики на самых вредоносных кляузников, лишь бы сплавить их подальше из части, хоть на повышение, хоть за границу, а то и дальше. Не ошибусь, если скажу, что таких «лучших» у нас было 30-50% всего личного состава. Но она мне это говорила гордо, свысока, намекая, что «вы всего лишь переводчик, куда вам до нас, элитных боевых офицеров». Здесь закопана еще одна важная деталь понимания атмосферы таких вот загрангарнизонов. Для любого специалиста такая командировка это неслыханная удача, улыбка судьбы, выигрыш в лотерею, единичный случай. Поэтому они с нескрываемой злобой и завистью смотрели на переводчиков, для которых эти командировки были явлением обыденным, постоянным. Это вызывало такую нескрываемую злобу, очень удобно ложившуюся на их уже сложенную в малом гарнизоне мораль, что иногда становилось не по себе, и я часто внимательно осматривал перед собой дорогу в дом, опасаясь капканов... Уважаемый мною полковник Новожилов, с которым у меня были хорошие дружеские отношения, так же злобно, не стесняясь моего присутствия, отзывался о других переводчиках.

В Тобруке мы, все переводчики, и, в первую очередь, я и Галя, были объектом внимания №1. Этот мини-гарнизон был переполнен слухами, домыслами, фантазиями, кляузами, многие из которых аккуратно переносились на бумагу и отправлялись в Триполи в политотдел или в особый отдел. Никто, конечно, не знал, что в Аппарате у меня сидел свой офицер, служивший у меня в отделении в Одессе. Володя Бушуев был не только одним их лучших моих офицеров, но и самым близким другом (и остался таковым по сей день, сейчас он занимает пост советника посольства Украины здесь, в Саудии). Он-то и докладывал мне постоянно содержание каждой кляузы, попавшей в политотдел. Характер этих кляуз был разнообразнейший, приведу тебе только один пример.

Галя часто летала в Одессу, она очень беспокоилась за Олега, который в это время проходил срочную службу в одном из полков знаменитой 14-й армии, у генерала Лебедя в Тирасполе. Принимал он участие в боях с молдаванами в Бендерах, чем очень гордится по сей день. После одной такой поездки она вернулась в Тобрук очень похудевшая. Выглядела она вообще замечательно, а тогда была похожа на девушку лет 25, не более (хотя в том году ей исполнилось уже 45). Через пару дней к нам забежала ее подруга, жена автомобилиста-прапорщика из Тирасполя, и, падая от смеха, рассказала последние сплетни из кружка «первых леди» ПВО. После отъезда Гали в Союз часть спецов ПВО обновилась и новенькие «леди» увидели Галину в первый раз именно в этот ее приезд. Честно скажу тебе, Галя выглядела сногсшибательно, что явилось шоком для гарнизонного бомонда и породила целую кучу домыслов. Во-первых, Гузенко отбил ее у одного молодого офицера, который не то застрелился, не то повесился, во-вторых, он грубо и нагло разрушил ее семью и она, бросив малолетнее дите, «прискакала» сюда, в-третьих, она моложе Гузенко лет на 20 (на самом деле Галя была старше меня на 8 месяцев), что создает «очень опасную» обстановку в гарнизоне (это они за своих мужей забоялись), а потому надо срочно ставить вопрос перед командованием о возврате ее в Союз. Мы хорошо тогда посмеялись, очень хорошо. Но через неделю позвонил Бушуев и зачитал очередную кляузу, поступившую в политотдел и которая содержала все, что я тут выше написал и даже больше, гораздо больше и грязнее.

Политработники наши были, в основном, нормальные офицеры и воспринимали они этот поток «писем» тоже вполне нормально, для них это явление было обыденным, и они научились еще в Союзе давать оценку изложенным в них так называемым «фактам» с ходу, не выходя из кабинета. Но они их не выбрасывали, они их копили и, когда создавалась некая «критическая масса» этих писем, могли запустить их в ход, оперируя фразами, типа «вот на вас сколько пишут», «вы не уживчивы в коллективе» и т.п., не привязываясь к какому-либо письму. Ход отработанный и применимый к нежелательной персоне. Но довольно уязвимый, ибо он не опирался на какой-либо реальный подтвержденный факт. А я им таких фактов не давал, ни одного, чем немножечко горжусь по сей день, им нечем было меня зацепить. Были наезды-нервотрепки, но поставить мне что-то в вину они, политотдельцы, так и не смогли. Надо иметь еще в виду, что такие письма писали на всех и отовсюду, не ошибусь, если скажу, что ежедневно политотдел получал десятки таких кляуз на старших гарнизонов, на старших групп, на отдельных специалистов, особо на переводчиков, на соседей по дому, просто на соседей и их жен, даже на детей. Часть их, мизерная часть, была вполне обоснована, но именно этот мизер обосновывал и то, что основной поток не обрывали, не принимали к этому мер, просто сортировали его.

И, наконец, последняя часть этого рассказа – группа ВВС, в которую мне пришлось слегка влиться. Для подавляющего большинства авиация это, прежде всего самолеты в небе и, конечно ж, герои-летчики, Сталинские соколы, рыцари небес. Но мало кто знает, что они составляют меньшинство в авиации, а основная масса – наземный персонал, прежде всего – инженерно-технический, которые все эти самолеты обслуживает, проверяет, заправляет, ремонтирует… И между этими двумя категориями – герои-летчики и наземный персонал – стоит бетонная кастовая стена. Каста героев, т.е. летный и летно-подъемный состав (на машинах, где есть экипажи, к подъемному составу причислены бортинженеры, радисты, техники и т.п.) пользуется большим количеством льгот и преимуществ по сравнению с наземным персоналом. Большие оклады, питание по летной норме в столовых, бортпайки, спецобмундирование, увеличенные отпуска, первоочередность в квартирных вопросах и многое другое. И их в полку меньшинство! А большинство, каста технарей, в зачуханных спецовках, медленно, но верно накачивает себя революционной классовой злобой на явную несправедливость – это ведь они готовят самолеты к полетам, в любую погоду, в любое время года, а получают они мизер, без льгот, без квартир… Я наблюдал склоки технарей столько, сколько помню себя. А первые мои воспоминания относятся к авиабазе морской авиации в Херсонесе, когда мне было лет 5, затем к Советской Гавани, где я уже пошел в первый класс. Потом, после гибели отца, год мы прожили на маленьком аэродроме под Москвой в Бирюлево-Товарное, потом командование ВМФ выделило нам квартиру в одном из домов гарнизона в Измайлово,  на аэродроме которого базировались 2 транспортных авиаполка морской авиации. А потом я попал в армию..

Все эти нюансы гарнизонной жизни впитывались в меня, в мою кровь, в мое сознание, в мои клетки сами собой. Естественно, что я по малолетству не разбирался во многом, но с годами отмечал, что все время становлюсь на сторону нашего соседа летчика Филякова или штурмана Кольчика, а вот сторону техника Ляпина я никак не мог понять и принять… Елена Павловна многое мне прояснила, рассказала и я научился уже разбираться сам, тем более, что в голове у меня окончательно сложилась богатая «база данных».  Ляпин был, мягко говоря, «несун», он восстанавливал «справедливость» воровством. И не он один, увы… А вот Филяков был герой.. И потому, наверное,  Ляпин купил себе «Победу», а Филяков все время никак не мог добрать до нее, не воровал он. Зато он всегда привозил нам подарки. Т.е., не он один, а каждый экипаж, возвращавшийся из командировки, что-нибудь привозил и делил на всех. Это была рыба и птица, когда они возвращались с  Новой Земли, мандарины после полета в Китай. А однажды, после возращения трех бортов из Франции, куда они возвращали делегацию авиаполка «Нормандия-Неман», нам с Еленой Павловной достались аж два ящика бургундского вина. Кстати, именно тогда сосед Ляпин устроил скандал – ему вручили две бутылки, «а этим, хто ваще нихто», т.е. нам, два ящика. Я тогда готов был его прибить, но не дали. Через несколько месяцев Ляпина во время пьянки задушил его же собутыльник, отставной летчик. Задушил он, со слов его дочери, после бурных дебатов на ту же тему: кто главнее - летчик или технарь. Так что, можно сказать, война между летным и техническим составом ВВС нередко заканчивается трупами. По сей день…

В первые же недели   моего тесного общения с группой ВВС я понял, что попал прямо на передовую в разгар боев. Внешне сплоченная и благополучная группа специалистов была расколота на две враждующие, точнее – воющие группировки. Первая, к которой автоматически присоединился и я, включала в себя старшего группы, летчика-инструктора полковника Новожилова, второго летчика-инструктора, веселого хулиганистого майора Костика, ну и меня. Вторая группа – инженерно-технический состав, возглавляемая главным инженером, специалистом по двигателям, майором Юрием Джоновичем, прибывшим с авиабазы в Вазиани в Грузии, насчитывала 7 человек. Вторым номером в ней был специалист по авиационному вооружению (АВ) некто Паша из Риги. Это было нечто… Невысокого роста, худой, блондинистый, но лицо… Странное лицо, все изборождено глубокими вертикальными складками-морщинами, хотя ему было лет 35, не более. Лицо-маска.. При первом (да и при втором, и десятом) взгляде на это лицо казалось, что он вышел из потустороннего мира, встал из могилы… Он же, Пашка этот, был первым писателем на нашей деревне – 90%, а то и более, кляуз, попавших в политотдел, была написана им. Остальные были нормальными ребятами, некоторые колебались, переходя из лагеря в лагерь, как, например, Женя Белый, но в целом корпоративные интересы, инерция мышления «наземного технического состава» заставляла их поддерживать провокации Джоныча и Пашки.

Примерно в июне 89 года эта война вылилась в откровенный конфликт - Пашка, который был к тому же секретарем парторганизации, объявил о партсобрании с повесткой дня «Исключение полковника Новожилова из партии за трусость». А Юрий Джонич мне прямо сказал: «Мы в Союзе и не таких командиров снимали!» Настрой у него был серьезный. А предшествовало этому одно странное происшествие в воздухе. Новожилов вместе с лейтенантом Нашнушем (о нем я еще не раз вспомню) выполняли в зоне обычные упражнения. Сделав мертвую петлю, они пошли на вторую и, на восходящем участке полета, неожиданно был сорван фонарь второй кабины, где сидел Новожилов. Полет прекратили, благополучно сели и все начали ломать голову – чегой-то он слетел, никогда такого не было. На следующий день охрана склада ГСМ, над которым они крутили фигуры высшего пилотажа, привезла половинку фонаря. Фонарь был расколот вдоль, но ни раковин в металле, ни надрезов, не было обнаружено. На самолете тоже все просмотрели – все в норме, все в порядке. Беда в том, что найденная половинка была левая, а ручка аварийного сброса фонаря стоит на правой его стороне. Выслали солдат на поиск второй половины. А у Джоныча уже сложилась версия – Новожилов из трусости (??!) сбросил фонарь сам! Логики никакой, но она им и не нужна была.

Я взял альбом схем, нашел нужную страницу и попытался найти ответ на вопрос – что будет, если дернуть за ручку аварийного сброса фонаря? Конечно, современный самолет сложная система с множеством дублирующих цепей и связей, но альбомы для того и созданы, чтобы научить самого тупого технаря обслуживанию этих систем. Я ж себя тупым не считал и был уверен, что найду ответ. И, просидев над схемами часа два, нашел его. Рукоятка аварийного сброса была жестко связана металлическими тягами с механизмом воспламенения пиропатронов, которые при срабатывании подбрасывают фонарь вверх, чтобы поток воздуха подхватил их и унес подальше от летчика. Но это не главное. Главное это то, что та же ручка также жестко связана с аналогичной ручкой передней кабины, именно туда идет главная металлическая тяга. Если инструктор дергает в своей кабине ручку сброса фонаря, то срабатывает сначала система сброса передней кабины, только затем задней! Это сделано для того, чтобы обезопасить инструктора от удара сброшенного переднего фонаря. И никаких других вариантов нет! Другими словами, Новожилов эту ручку не трогал, и обвинять его в «трусости» - бред. Да и пиропатроны не сработали, значит, причина в чем-то другом.

Подошел со схемами к Джонычу, хотел показать ему все, что нашел, а заодно уточнить пару вопросов. Но разговор не получился, Джоныч вскинулся и начал орать на меня: «А ты что суешься? Это вообще не твое дело! Кто ты такой? Чё ты лезешь в наши дела?» Подскочил Паша, выхватил у меня из рук схемы, криво усмехнулся: «Шел бы отсюда, а? А то и тебе выставим» (из Ливии значит).

Именно тогда я в первый раз увидел этот абсолютно черный жгут ярости, поднимавшийся внутри меня, от солнечного сплетения к голове, мощный, захватывающий все сознание. Зрение мигнуло, как бы померкло и вновь включилось, но картинка была неестественно четкой и яркой. Где-то в затылке промелькнула мысль – адреналиновая атака! И я остановился, едва начав уже движение рукой в направлении челюсти Джоныча. Этот черный жгут во мне яростно раскручивался, но я уже не давал ему дойти до головы – драка здесь не нужна. Зато мысль работала четко, с бешенной скоростью…  «Кто я такой? Я – майор Советской Армии с выслугой больше чем у тебя, Юрий Джонович. Моя специализация – работа с людьми, в том числе с тобой и с Новожиловым. Кроме того, я член партбюро объединенной парторганизации гарнизона, так что, все это и мое дело, даже дважды мое. Хотите партсобрание? Хорошо, собирайте, только не обижайтесь потом…»

Потом, уже дома, я разговаривал с Новожиловым, который был абсолютно спокойным, все-таки он был инструктор от Бога. Новожилов сказал мне, что пусть все идет, как они, техники, планируют. Для него не новость такие вот выступления. Даже, если они примут решение исключить его из партии, ничего не произойдет, кроме наплыва в Тобрук гостей из Триполи из числа членов парткомиссии, политотдела, которые похоронят как решение, так и его авторов. В принципе, он меня убедил.

Партсобрание состоялось на следующий день на авиабазе, в помещении, выделенном нашим техническим специалистам, примерно за час до окончания рабочего дня. Как сказал по этому поводу Пашка: «Делов-то всего, проголосовать и на обед…» Пашка и Джоныч активно шушукались между собой и с остальными спецами, которые выглядели… как бы это сказать.. Смущенными что ли..  Женя Белый издали поймал мой взгляд, закатил глаза вверх, пожал плечами и развел руками. Ну, что ж, значит у нас 4 голоса против пяти, уже хорошо.. Но голоса нам не понадобились – за полчаса до начала собрания у ангара остановилась машина и солдаты охраны авиабазы выгрузили перед нами вторую половинку фонаря. Ручка аварийного сброса стояла на месте, ее никто не трогал, более того, она была законтрена, хотя не знаю  правильно это или нет.

Но собрание, уже по инерции, началось. Секретарь парторганизации – Пашка – занял место председателя и объявил повестку дня: «Меры по улучшению обслуживания боевой техники».  Я вскочил и потребовал вернуться к первоначальной повестке – исключение полковника Новожилова из партии. Ответил Джоныч: «Не было такой повестки!» «Как бы ни так, Юрий Джоныч, - ответил я, - вчера вечером Паша заехал на Шарик и информировал секретаря партбюро о собрании, о повестке дня – «исключение», и даже пригласил его к нам на собрание. Правда, забыл предупредить охрану базы, а без этого гостей не пустят». Паша здорово побледнел и стал похож на зебру из-за своих ненормальных морщин. Женя Белый показал мне большой палец, а сидевший с ним специалист по авиаприборам бодро улыбался (еще один «наш» голос?) Словесная битва по формулировке повестки дня продолжалась с полчаса. Я старался поподробнее записать выступления, но потом заметил, что Белый, назначенный секретарем собрания, тоже что-то пишет. Я сделал ему знак, пошевелив пальцами, «пиши» мол, он кивнул головой и продолжил конспектировать выступления. Когда дебаты зашли в тупик, я предложил закрыть собрание, записав в протоколе, что «в связи с плохой подготовкой собрания, перенести его дату и провести с повесткой дня «О переизбрании секретаря парторганизации, запятнавшего себя провокационной попыткой организации мятежа против командира». Как говаривал Давид Гоцман из «Ликвидации» - «картина маслом!» Новожилов хмыкнул и сказал, что лучше сократить до «о переизбрании..», с чем большинство согласилось. Женя Белый зафиксировал в своем протоколе это странное решение, расписался. Паша вынужден был расписаться тоже, потом, нарушая все уставы, расписался я, Новожилов, майор Костик. Для весу. Решение я забрал с собой, а когда Пашка, вдруг ожив, потребовал его себе, я заявил, что прямо сейчас еду на Шарик, чтобы проинформировать секретаря объединенной парторганизации, право у меня такое есть, как у члена партбюро, после чего он сник и умолк.

В моей машине ехали только Новожилов и Костик. Всю дорогу мы смеялись – есть Бог, именно он дал нам главный козырь за  полчаса до битвы. А это решение – нож у горла Пашки и наш щит. Пашку переизбрали через неделю, даже техники и сам Джоныч проголосовали за Женю Белого. И с этого дня все письма Пашки в политотдел из категории «отчеты секретаря» перешли однозначно в категорию «кляузы».

Март 29 '16 · 0 комментариев

Рассказ второй. ТВУЦ


ЙАР, Таизз. Июль – ноябрь 1969 г.


После горячей встречи, устроенной нам с Лешей нашими ребятами, которые приехали на полгода раньше, дружеских посиделок с обязательным среди русских ритуалом возлияний, смыв дорожную пыль, мы разместились по жилым комнатам, которую я с этого дня делил с Витей Якушевым, и мы отправились спать. Точнее, пошли по койкам, ибо долго еще разговаривали сразу обо всем. Витя – мой самый близкий друг со времен учебы в ВИИЯ, я почти молился на него, ведь он сдавал вступительный экзамен при поступлении в ВИИЯ не английский, как все, а арабский язык! Такого не было ни до, ни после него. Я до сих пор уверен, скорее даже – просто знаю, что лучше Вити никто в Союзе и в нынешней России лучше него арабским  языком не владеет.

С утра состоялось совещание преподавателей и переводчиков, которое провел старший группы советских советников  в ТВУЦ полковник Васильев. Он сразу расположил меня к себе своей спокойной и доброжелательной уверенностью и профессионализмом. Познакомившись с нами, он определил наши рабочие места, я попал в группу пехоты. Сразу же познакомился и с преподавателем группы, тоже приятный во всех смыслах офицер, с которым мы очень хорошо сработались. Потом я увидел, что моего преподавателя в лучшую сторону выделяли и сами слушатели, арабские офицеры.  Узнали мы также, что в Центре обучается 6 групп, что у нас 8 переводчиков, из них только 4 – виияковцы, включая нас. Остальные – азербайджанцы и узбеки, я их совершенно не запомнил. Единственное, что помню о них, так только то, что они постоянно становились источником анекдотов для нас. Ну,  скажите мне пожалуйста, как вы оцените перевод термина «автопарк»? Их вариант – «бустан сайарат», в котором употреблено слово «бустан» - фруктовый сад… Смеялись и мы, смеялись и арабы… И еще запомнились они одной фразой  одного азербайджанца: «Мы приехали сюда валюту собирать, а не  работать!» И они не шутили. Они говорили это всерьез… Поэтому нам приходилось работать за себя и «за того парня».

Утром мы поехали в первый раз в учебный центр, который располагался недалеко от нас, в старом дворце имама.    Помещений хватало, но все они были выдержаны в странном для нас йемено-арабском стиле – почти пустые комнаты с белеными известью стенами, с высокими потолками, с удивительно кривыми балками, небольшие окна с гипсовой лепниной и многоцветным витражами в верхней части окна.  Классы небольшие, вместо столов - деревянные стулья с подлокотниками, на левом – деревянная доска для тетради…  Слушатели моей группы - человек 25 молодых и не очень молодых офицеров. Потом я узнал, что почти все они получили офицерские звездочки на погоны за свои боевые успехи на поле боя, выслужившись из рядовых и сержантов, которые, естественно, не обучались в военном колледже, почему их и отправили в ТВУЦ.

И вот теперь представь себе – первое занятие. Нет, ты так не представишь… Вспомни, это ведь мой самый первый выезд за границу, самая первая чужая страна, самое первое иностранное военное подразделение и мне в самый первый раз надо выступить перед самыми первыми в моей жизни иностранными военнослужащими…  Представляешь? А как я волновался, представляешь? Нет, не представляешь, я был просто в панике….

Мы вошли в класс, последовала команда, все встали по стойке смирно. Преподаватель поздоровался, я перевел. Преподаватель дает команду: «Садитесь!» Я перевел – «Иджлису». Секундная задержка, все стоят и вдруг сзади тонкий такой, противненький    голос «Ууду, йа ихван» («Садитесь, братья»). Все садятся… В голове моментально зашелестели шестерни экспресс-анализа. Так, оба слова – синонимы, можно употреблять как то, так и другое. Значит, в данной стране или в данной группе наиболее употребительно второе слово. Запомним.  Вот только голосок мне не понравился.

К моему удивлению (надо сказать, к великому удивлению) первая лекция прошла достаточно легко и свободно. Наверное, переволновался.. Впрочем тема была простенькая, взводного уровня, которые мы давно уже зазубрили и отработали. Во время лекции никто больше не выступал, не поправлял, тоненьким голоском не встревал. Перерыв. Вышли перекурить. Только сейчас заметил, что взмок, хотя, честно говоря, напряжение пропало уже к середине лекции. И всё же… Преподаватель остался доволен, очень доволен. «Да я просто отдыхаю после этих азербайджанцев!» (Только не вздумайте обвинять меня в великодержавном шовинизме, это просто констатация фактов, так оно всё и было). Звонок, заходим в класс. Церемония повторяется, преподаватель дает команду садиться, я перевожу: «Ууду». Секундная задержка, затем тот же противный голосок: «Иджлису…». Все садятся. И тут меня прямо-таки шибануло – «Да они ж просто прикалываются!» и такой смех меня разобрал, что пришлось даже преподавателю вкратце пояснить причину моего смеха. А они сидели прямо передо мной, ухмыляясь до ушей… И так мне стало хорошо и легко, что второй час лекции пролетел в пять минут. И мы стояли в перерыве уже все вместе, курили, шутили… Главное мы стояли вместе. И так я с ними жил в дружбе до самого своего последнего занятия, до отъезда в Сану. Хорошие были ребята… И хорошие, хотя и своеобразные, офицеры.

В 1954 году английские войска вторглись в Северный Йемен, решив присоединить к своей Аденской колонии часть территории Йеменского Хашимитского Мутаваккилийского Королевства. Англичане с использованием танков, артиллерии и авиации достигли некоторого успеха, пока не уперлись в горы. Вот здесь-то себя и проявили йеменские бойцы. Вообще-то, все горцы отличные бойцы, особенно в обороне. Во всяком случае, йеменцы не отдали англичанам ни пяди своей земли. И что интересно, так это то, что эта агрессия англичан подтолкнула короля Йемена, имама Ахмеда, в наши объятия, к установлению дружеских отношений с Москвой и фактически к широкому военному сотрудничеству с Советским Союзом.

Все офицеры моей группы успели повоевать  на различных фронтах, участвовали в обороне Саны в ходе 70-дневной войны, когда от республики осталась одна столица и только вмешательство советских летчиков на штурмовиках Ил-10 помогло остановить монархистов, а затем, разорвав блокаду, погнать их на север. Ребята, слушатели моей группы, много рассказывали о боях, о тактике действий в горах, о нравах и обычаях в глухих деревнях, до которых еще не дошла весть о революции, и, конечно ж все посиделки кончались трепом о бабах, виноват, о женщинах. С языком у меня трудностей не возникло, учили нас все-таки действительно хорошо. Единственная проблема у меня была – я как бы стеснялся говорить, испытывая некоторое затруднение, скованность, в начале. Но Витя Якушев здесь хорошо поработал со мной, постоянно требуя от меня «развязать язык». «Лепи, что в голову придет! Поняли, не поняли, лепи. Не поймут – спросят». И так он меня «развязал», что по сей день арабы аж смеются от удовольствия, когда начинаю им лепить длиннющие периоды. Слава Вите! (Это надо читать громким торжественным голосом, как я это делаю).

Сближение со слушателями произошло как-то быстро, стремительно. Мы много болтали на перерывах, после занятий, при встрече в городе. Язык мой развязался и я находил удовольствие в самом процессе речи на этом языке с осознанием того, что меня понимают. Конечно ж, учиться языку я не переставал, скажу больше, я учусь по сей день. Арабским языком в нашем объеме не каждый араб владеет, это без преувеличения. Египетский писатель Анис Мансур сказал примерно так: «Арабский язык как Тихий океан – безбрежен и бездонен, мы же, арабы, знаем лишь самые прибрежные его воды». Да-с, но эти разговоры и мое нечаянное сближение со слушателями сыграли однажды полезную службу.

Где-то около 11 часов вечера, это уже где-то в сентябре, к нам приехал дежурный  офицер по ТВУЦ, вызвал меня и моего преподавателя и передал просьбу начальника ТВУЦ подполковника Али Мансура немедленно прибыть в центр. Цель визита не указана. Такие просьбы надо выполнять немедленно. Мы в считанные минуты оделись, сели в машину и уже через пять минут входили в учебный центр в сопровождения дежурного. Подошли к той двери, что вела к лестнице на второй этаж, в наш класс. А на первом этаже, прямо под нашим классом, была оружейная комната, которая входила в наше заведование. У дверей нас встретил сам Али Мансур, который, поприветствовав нас, извинился за этот необычный вызов. Затем он пригласил нас внутрь, подошел к двери в оружейную комнату и показал рукой на выворочены засов с замком: «Склад взломан. Похищено боевое оружие» Мне стало не по себе, мы-то тут причем? Не нас же он обвиняет… Или ему что-то нужно от нас? Мы вошли в комнату, которая по площади была раза в три обычной классной комнаты. Вся она была завалена ящиками с боеприпасами, запчастями, оружием, снаряжением. Там же стояли два тяжелых пулемета, «Браунинг» и наш ДШК. Дальше стояли два безоткатных орудия Б-10.. порядок был тот еще, мы не раз говорили лейтенанту Абдо, что надо навести порядок здесь. Абдо занимал должность «начальника огневой подготовки», странная, конечно, должность. В основном, он готовил оружие и  боеприпасы для занятий, чисткой оружия, подготовкой мишеней… И все это один, без помощников, лишь изредка брал солдат из взвода охраны для поднятия и переноски тяжестей, тех же пулеметов или ящиков. А, да, он еще заставлял их чистить оружие после стрельбы, хотя это должны были делать сами слушатели, офицеры, после стрельбы.

Али Мансур показал рукой на стойку, где стояли 20 карабинов и 10 автоматов Калашникова, которые мы использовали на занятиях. Две самые крайние ячейки были пустые, автоматов осталось только 8. Неожиданно Али Мансур повернулся ко мне и сказал: «Владимир! Я знаю, что у тебя хорошие, дружеские отношения с офицерами группы. Вы много разговариваете, я видел вас в городе. Скажи мне, пожалуйста, никто из них не говорил о женитьбе?» Я не понял - какая тут связь между кражей автоматов и женитьбой, о чем ему так и сказал. «Да все просто, Владимир. Цена Калашникова на рынке от двух до двух с половиной тысяч риалов. Обычная же свадьба в деревне стоит четыре – пять тысяч, то есть всего два автомата. Понял?» Да, это я уже понял, только вряд ли я бы сказал ему имя, даже если бы знал. «Нет, никто такого вопроса не поднимал. О чем угодно говорили. Но никто жениться не собирался». Потом, слегка подумав, спросил его: «А часовый здесь был? У двери?» Али Мансур ответил сразу: «Здесь мы пост не выставляем, только снаружи. А что?» «А где сейчас часовой? Он что-нибудь говорил? Что-нибудь он видел?» Али Мансур косо посмотрел на меня и ответил: «Часовой на месте… Ничего не видел… Ничего не слышал.. А почему ты спрашиваешь? Ты кого-то подозреваешь?» «Нет, эфендум, ничего в голову мне не приходит» «Тогда скажи мне, что ты думаешь о лейтенанте Абдо?» Ну, понятно, нашел крайнего. Абдо вкалывал на совесть, все сам. Я встречался с ним почти каждый день, веселый, доброжелательный, очень ответственный, по крайней мере, мы ни разу не имели к нему каких-либо претензий. Я хорошо знал содержимое этой комнаты, поэтому подошел к шкафу. Открыл – все пистолеты стояли в ячейках на своих местах. Патроны лежали на полке и, как я понял, количество их не уменьшилось. Значит только автоматы увели. Версия Али Мансура , кажется, была близка к истине. Я вновь подошел к Али Мансуру, который внимательно молча наблюдал за моими передвижениями. «Эфендум, трудно сказать что еще пропало, так как у Абдо не было постоянных помощников, которые бы знали все, что тут есть, чего нет, и что где лежит. А вот временные помощники хорошо видели автоматы, стоящие на виду. Лейтенант Абдо не мог этого сделать, я в этом уверен». Али Мансур задумался, потом ухмыльнулся и сказал: «Я тоже уверен в этом. Но ты что-то говорил о временных помощниках? Когда они здесь были последний раз?» «Позавчера, эфендум, Чистка оружия после стрельбы». Али Мансур опять задумался, потом неожиданно предложил «навестить» лейтенанта Абдо, который, как оказалось, жил здесь же, в здании учебного центра, в комнатах бывшего гарема, где устроили общежитие для офицеров.

Всей толпой, а нас сопровождало не меньше полудюжины офицеров и столько же охранников начальника Центра, мы прошли запутанными коридорами в уютную, хорошо обставленную комнату, где нас уже ждал лейтенант Абдо. Было видно по его состоянию, что он уже арестант – без пояса, без оружия, руки спереди, в наручниках. Рядом с ним - два незнакомых мне офицера.  Али Мансур с ходу сразу заявил арестованному: «Владимир не верит, что ты это сделал. Я думаю, что он прав. Но он сказал, что ты брал солдат для чистки оружия два дня назад. Это правда? И кто они?» Абдо поднял голову, посмотрел на меня удивленными глазами, в которых читалась надежда на избавления и сразу же ответил: «Да, брал. Два солдата из взвода охраны» И тут  же назвал их имена. Али Мансур дал команду: «Проверить! Привести сюда!».

Нашли только одного, второй бежал. Он был арестован через неделю, когда готовился к свадьбе. Лейтенант Абдо был обвинен в халатности и арестован на 4 месяца с содержанием в военной тюрьме. Абдо уже из тюрьмы регулярно передавал мне свои приветы и благодарности. Последние я получил уже в Сане, когда я работал в военном колледже. И сразу же эта история стала известна всем преподавателям колледжа, а я стал получать регулярные приглашения на офицерские попойки, одним словом - оценили… В общем, нет худа без добра.

А в центре на месте лейтенанта Абдо появился угрюмый пожилой сержант из охранников Али Мансура, набранных из племенных родственников начальника. Сержант сказал, что он на этой должности временно, пока не вернется лейтенант Абдо. Хорошие, в общем-то, порядки.

А занятия продолжались. Помимо тактики мы преподавали огневую подготовку и топографию. Но вот беда – в Йемене вообще не было топографических карт. Вообще! Даже в Генштабе, где были единичные экземпляры египетских, английских топокарт,  использовались в основном географические карты. Поэтому эту мудреную науку – топографию - мы пытались преподавать на учебных топокартах, на которых отображалась местность Бирмы или ФРГ. Ну, давали общие правила пользования, но кому были нужны эти знания, если применить их на практике нельзя..!  Вот мой преподаватель и придумал давать им только «значимые» знания, т.е. те, которые будут им полезны. Мы стали составлять так называемые «кроки местности», т.е.начерченные от руки схемы, но в определенном масштабе, с измерением дальности до ориентиров, обозначением высот и низин… Занимались слушатели с большим интересом. Хотя, честно скажу, нам было больно и смешно смотреть на эти каракули. И все-таки результат был! Слушатели с удовольствием стали чертить кроки, стали наносить на них тактическую обстановку, составлять карточки огня… Мы дали им формулу тысячной, по которой они научились определять расстояния с помощью шкалы бинокля, стереотрубы или прицела. Надо было видеть с каким интересом и усердием они работали, понимая, что это поможет им в их службе.

Учебной материальной базой ТВУЦ еще не обрел, у нас, у пехотинцев, вся учебная база заключалась в школьной доске, стульях, приспособленных для конспектирования, и в ружейной комнате, где хранилось оружие. Автомобилисты занимались в гараже ТВУЦ. Там же стояло несколько орудий, на которых работала группа артиллеристов. А вот стрельбища и даже элементарного тира у нас не было. Поэтому огневая подготовка, стрельбы, проходили у нас в поле. Выбирали уединеннее место в направлении горы, на склоне которой ставили мишени, и стреляли, стреляли, иногда до одури, боеприпасов не жалели…  Но вот одна стрельба мне запомнилась надолго.

После изучения матчасти крупнокалиберного пулемета ДШК, калибра 12,7 мм, который арабы называли «Душка», мы должны отстрелять на стрельбище первое упражнение. Место выбрали недалеко от города, километрах в 5 от города. Отдельно стоящая горка, высотой около 100 метров без признаков местного населения или домашних животных. Кроме того, эта горка стояла возле шоссе, что было очень удобно. Одного мы не учли, что дорога со стороны Таизза прямо упиралась в горку, затем плавно огибала ее с правой стороны. Если поднапрячься, то можно увидеть, что директриса стрельбы в плане проходила через вершину горки и дальше проходила точно по дороге.

В тот же день вместе с нами выехала группа артиллеристов, которую вел Витя Якушев. У них по программе была стрельба прямой наводкой из 76-мм противотанковой пушки. Вместо штатных боеприпасов использовался вкладыш под 20-мм снаряд. Ехали на одной машине. В кузове сидели мы с Витей, 15 моих слушателей, столько же артиллеристов, там же стоял ДШК, ящики с боеприпасами  для нас и для артиллеристов, а за машиной весело прыгала на рытвинах противотанковая пушка.

Приехали. Артиллеристы разместились метрах в 100 от дороги, мы чуть дальше метров на 100. В 200 метрах от пулемета быстро установили два фанерных щита, на который крепили бумажные мишени. Стояли они у самой подошвы горки. Цели артиллеристов были выше, примерно на половине высоты горки. Их цели были нарисованы известью, два таких хорошо видных круга. В отличии от нас, артиллеристам не надо было проверять мишени – они корректировали огонь по наблюдениям разрывов. А вот нам пришлось после каждого стреляющего бегать к мишеням, отмечать пробоины или вешать новую мишень. Это почетная задача была возложена, конечно ж, на меня, на кого ж еще…

Стрельба началась. Загрохотала короткими очередями наша «душка», слева от нас резкими звонкими выстрелами заработала пушка. Разрывы ее на горке были не очень большими, но хорошо слышимые и заметные. После каждого доклада «Стрельбу закончил!» я срывался с места в сторону мишеней. Приходилось бежать, потому что стреляющих было достаточно много, а времени мало. Пока я находился в пути и обратно, артиллеристы делали паузу – нельзя стрелять, пока в поле человек, то есть я. 200 метров туда и столько же обратно, итого 400 метров, стреляющих – 15 человек. Итого мне пришлось пробежать не меньше 6000 метров. Не слабо…

Один раз, как потом рассказывал Витя, его преподавателя раздражали эти паузы и один раз он дал команду на открытие огня, когда я как раз стоял перед одной из наших мишеней. Разрыв снаряда, чуть выше, слева метрах так в 50… Конечно, ни камни, ни осколки не долетели, калибр не тот, но на психику действует прилично. Я повернулся, погрозил кулаком… Потом вернулся. Пошел к Вите выяснять отношения. Смеются, он и его преподаватель, Берг, хороший мужик, между прочим. Устроили небольшой перекур. Потом стрельбу возобновили. Вот тут-то оно и приключилось. Выстрел пушки – разрыва нет. Наверное, бракованный патрон. Повторить. Выстрел – разрыва нет. Берг остановил стрельбу и пошел проверить установки прицела. Все нормально. Берг заряжает еще один патрон – выстрел, разрыва нет! Берг снова осматривает прицел и вдруг обнаружил, что кто-то во время нашего перекура подкрутил уровень! Не на много, но достаточно, чтобы ствол чуть задрался вверх. Значит,  все снаряды просто не попадали в горку, а летели дальше… А там, как я уже говорил, директриса стрельбы накладывалась на дорогу!

Минут через десять (а движения там было слабое, практически, никакое) на дороге напротив нас останавливается грузовик. Из него вываливается водитель с автоматом в руке и бежит в нашу сторону. Наши слушатели моментально заняли оборону, некоторые быстро залегли. Все оружие, что было при слушателях было направлено на бегущего. А мои слушатели начали спешно разворачивать в сторону грузовика нашу «душку». Со своего места я не слышал о чем там говорил водитель, видно было, что настроен он очень агрессивно. Потом он развернулся и убежал, сел в машину и уехал. Я подошел к Вите и он сказал, что все три снаряда перелетели горку и разорвались на дороге. Впрочем, это ничего,  хуже то, что один из снарядов попал точно в капот еще одного грузовика…. Нарочно так никогда не сделаешь! Грузовик слетел с шоссе и сейчас горит ярким пламенем. Жертв нет. И действительно, из-за горки, левее нее, поднимался достаточно приметный столб дыма. Да, влипли. Однако Берг, как старший на нашем «полигоне» дал команду продолжать стрельбу. Через полчаса мы в спешке завершили стрельбы, загрузились в свой грузовик, подцепили пушку, а над кузовом распустили здоровый красный флаг. (Во время стрельб боевыми снарядами обязательно поднимается или, как в нашем случае, выставляется красный флаг).

Все слушатели были довольны, шутили, а как только красный флаг развернулся на ветру, они запели какую-то свою очень боевую песню… Потом мы обогнули горку и мы увидели метрах в пятистах догорающий грузовичок. Проехали мимо, не тормозя. Народ воодушевленно пел, а один из артиллерийских офицеров громко кричал нам, пытаясь перекричать песню и свист ветра в ушах: «Это – я сделал, я попал!» Он очень гордился…

Интересно, что ни от властей, ни от командования не было никаких претензий. Али Мансур на доклад о ЧП на дороге отреагировал очень и очень лаконично: «Ладно, бывает и не такое…» И всё!

Сейчас ТВУЦ уже не существует. На его базе были созданы курсы, типа курсов «Выстрел», для повышения квалификации командного состава, которые в конце 90-х были преобразованы в Академию. Хорошую, как говорят.  Так что и мы чуток постояли у ее истоков…

 

 

 

 

Март 15 '16 · 0 комментариев