Поезд идет на восток Глава 1 из дневника Шанин Анатолий

Поезд идет на восток

(Китайские записки, начатые 25 сентября 1993 года)

         

              Глава 1. Поезд «Москва – Пекин»      

Вот, наконец, и поезд «Москва – Пекин». Поезд идет на восток. Но как долго я шел к этому поезду. Почти на склоне лет моих поезд идет едва ли ни к началу жизни, во всяком случае, к ее юности. Многое предстоит вспомнить, обдумать, что-то подтвердить, в чем-то убедиться, а что-то узнать заново.

Так уж получилось, что даже годом своего рождения я оказался связан с Китаем: умудрился родиться за четыре месяца до образования Китайской Народной Республики. Время моего не всегда сытого детства в 50-е годы проходило под бравурные песни, марши и лозунги, типа «Русский с китайцем – братья навек!». В то время во всех городах моей страны было много желтолицых молодых людей, одетых в одинаковые темные костюмы и черные пальто. Это были китайцы, приехавшие учиться в страну «великого старшего брата», как тогда в Китае называли Советский Союз. В то время шел активный научный и культурный обмен и сотрудничество во всех сферах.

Наша семья жила в небольшом провинциальном городке на северо-западе России. Когда наш отец – простой рабочий, но большой любитель русской народной музыки и песни, в нашем только что построенном доме включал, купленный почти на всю зарплату, небольшой радиоприемник «Рекорд», чтобы послушать последние известия, через некоторое время, матерясь, вынужден был выключать его с таким присловьем: «Растакую мать, опять эти друзья!» Это означало, что после новостей обязательно звучала непонятная, часто заунывная, народная китайская или индийская музыка.

А одной из моих самых первых детских книг, которую я сам, как упорный Юн Су, прочитал (Юн Су – маленький герой китайского народного эпоса, который по ночам учился, читая при свете светлячков, которых он собирал для этого. – А.Ш.), была маленькая книжечка назидательного характера о трудолюбивом мальчике Сяо Лине и его десяти маленьких друзьях, то есть десяти пальцах, способных на небольших грядках вырастить хорошие овощи. Вот так своеобразно я познакомился с этим трудолюбивым народом и очень глубоко воспринял эту сказку, тем более что самому в детстве каждый день тоже приходилось заниматься хоть и не очень интересной, но нужной работой: копать, рыхлить, сажать, поливать, окучивать, а потом и убирать урожай, такой необходимый для нашей большой семьи. Позднее мне уже очень нравились китайские народные сказки о не совсем понятных чудесах и героях со странными именами. Жаль, до более серьезных произведений дело, к сожалению, не дошло – после 1956 года советско-китайская дружба начала давать сбои.

Потом был пионерский лагерь и маленький мальчик, ставший там на время председателем совета отряда. И когда этот мальчик на утренней или вечерней линейке шел с рапортом к председателю Совета дружины, нужно было проходить мимо отряда старших ребят, и они совершенно непонятно почему вдруг посмеивались: «Глянь, «китайчонок» идет докладывать». Видимо, было в моей внешности что-то схожее с моими китайскими сверстниками, которых наши ребята могли видеть разве что только в киножурналах «Новости дня»: стриженная наголо голова с небольшой прямой челкой, а может быть и очень уж ответственный вид и искренне горящие святой верой в «наше правое дело» глаза.

Прошло еще несколько лет, после окончания школы пришло время выбирать дальнейшую судьбу. И когда я решил ехать в Москву пытать счастья в инязе, один из моих друзей, узнав об этом, неожиданно вдруг предсказал, что мне предстоит изучать китайский язык. Как в воду глядел. И когда мне на приемной комиссии предложили изучать китайский, я уже не удивился – морально был почти готов к этому. Официальной версией такого предложения был хороший результат на экзамене по русскому языку, ведь преподаватели этого вуза любили повторять: «Нам нужны люди с хорошим знанием родного языка, а иностранному мы вас сами научим». Лишь позднее я понял, что в этом выборе тоже была своя закономерность: не мог простой парень из рабочей семьи рассчитывать на изучение престижных языков. К тому же и фамилия моя оказалась созвучной с фамилией одного из ведущих советских китаистов профессора Ошанина, но об этом я узнал уже позже, когда стал пользоваться словарем этого профессора. Это уже были совсем другие времена: от былой «дружбы навек» не осталось и следа. Два «вечных друга» с середины 60-х годов не только поливали друг друга словесно на страницах идеологических изданий, но и, случалось, свинцовым дождем на некоторых участках границы.

Много воды утекло с тех пор, много часов отстучал своими колесами поезд жизни. И за окном того поезда, как когда-то пелось в одной молодежной песне, «мелькали города и страны, параллели и меридианы». Во всяком случае мелькали те республики, которые теперь стали вдруг чужими странами. Были и пески, и степи, и горы, и тундра, и реки, и моря, и леса, и болота, и мороз, и зной. Но больше всего было дорог, по которым пришлось пройти, проехать, пролететь, проплыть, и людей, с которыми приходилось общаться: служить и работать, учиться и учить, ссориться и мириться.

Пока я раздумывал да вспоминал прошлое, наш поезд тоже уже давно стучал колесами, а пассажиры в нашем вагоне постепенно успокаивались после посадочной суеты, начинали знакомиться и готовиться к ужину.

Большую часть пассажиров составляли новоявленные коммерсанты, в основном китайские, которые пытались быстро разбогатеть на дефиците в России, но было и несколько русских «челноков». Этих, с позволения сказать, коммерсантов объединяло только одно: и те, и другие не отличались хорошим воспитанием. Китайцы устроили шумную толкучку во время посадки, а из соседнего купе, где ехали русские, уже раздавался звон стаканов и неслась крутая матерщина.

Но мне повезло: со мной в купе ехали только две женщины-китаянки, мать и дочь. Одной было уже под восемьдесят, другой, как выяснилось, под шестьдесят, но на вид ей нельзя было дать и больше сорока – возраст китайцев по виду определить довольно трудно, тем более, как выяснилось потом, она не была замужем. С самого начала после некоторого удивления моих соседок разговор пошел на китайском, поскольку они совершенно не знали русского языка. Разговаривали они охотно, но понимать их китайскую речь мне было довольно трудно, особенно быстрый разговор старшей женщины, поскольку она говорила только на сычуанском диалекте. Удивительным было то, что мой явно плохой китайский язык они все же понимали, да и другого выхода не было. Часто приходилось пользоваться предусмотрительно захваченным карманным словариком, но за каждым словом в него не полезешь, да и во многих случаях он тоже был не в состоянии помочь.

Через некоторое время почти все китайцы вагона уже были оповещены, что в одном купе едет русский профессор – стажер Пекинского университета, знающий китайский язык. Все китайцы резко меня зауважали, стали улыбаться и здороваться при встречах.

Когда мы немного разговорились, выяснилось, что мои попутчицы – китайские интеллигенты: мать – врач, дочь – учительница. Живут в Ченду (столица провинции Сычуань. – А.Ш.), а в Москве были в гостях. Там работают два сына и младшая дочь этой женщины. Они врачи традиционной китайской медицины, занимаются иглоукалыванием и работают в одной из московских платных клиник. Судя по рассказам этих женщин, их родные в Москве работой и жизнью довольны, коллеги их ценят, зарплата хорошая. Женщин хорошо принимали в семьях родственников, но они с удовольствием также вспоминали и о встречах с гостеприимными и веселыми русскими людьми, друзьями или соседями их родственников. Негативных оценок, видимо, в силу своего воспитания женщины не давали.

Когда проехали Ярославль, уже в районе Кирова (в то время компания по переименованию городов еще не набрала оборотов) наш поезд слегка осыпало снежком. Заканчивалась проверка билетов и паспортов, во время которой проводники установили, что у одной из моих соседок по имени Гань Дэмин сегодня день рождения. Они попросили меня передать, что они поздравляют свою пассажирку и желают ей счастливого пути. Я немного не понял, почему виновница торжества удивилась факту своего дня рождения больше, чем самому поздравлению. И только потом я вспомнил, что в Китае до сих пор пользуются лунным календарем, и поэтому большинство дней рождения, особенно пожилые люди, отмечают по лунному календарю, а в документе, естественно, была дата рождения по официальному солнечному. Оказалось, что я в качестве сувениров весьма кстати прихватил с собой украинские узорчатые платки, один из которых тут же нашел себе применение. Подарок был принят очень благосклонно, и мое предложение отпраздновать это событие также было поддержано, тем более что время приближалось к ужину.

С этого ужина как-то сразу повелось, что есть мы стали вместе, а китаянки как бы взяли надо мной шефство. Соседки активно угощали меня своими дорожными припасами: едва ли не целая сумка с пакетами китайской лапши быстрого приготовления (в то время это было что-то экзотическое), жареные куры, сухое мясо, яйца, сваренные в чайном листе, соленые овощи и фрукты, большая часть которых была явно заготовлена еще в Китае. От предложенных мной продуктов, тоже предусмотрительно прихваченных с собой, они почему-то деликатно отказывались. После нескольких приемов блюд сычуаньской кухни с большим обилием перца в горле запершило, что обеспокоило моих покровительниц. На ночь они заставили меня выпить какое-то китайское же лекарство. Зная о том, что рядом врач, я отказываться не стал, и на следующее утро боли прошли, синева под глазами, появившаяся из-за предотъездных хлопот, пропала.

В Кирове у вагона возник стихийный базарчик: китайцы старались избавиться от русских денег, покупая разные поделки, большей частью блестящие детские игрушки. Местные жители, по-видимому, уже освоили этот бизнес на международной трассе. В Пермь приехали в 20.30 по-московскому времени. И хотя здесь была уже глубокая ночь, поезд местные жители также встречали с маслом, молоком, жареными курами, колбасой, хлебом и яйцами. И так продолжалось на протяжении всей дороги по матушке России, как будто вся страна поднялась и пыталась в торговле обрести свое счастье. Наиболее предприимчивые даже проезжали в поезде одну-две остановки, чтобы иметь возможность спокойно без суеты делать свой маленький бизнес. Отлично прошла посуда и разные кухонные принадлежности из нержавейки. Как объяснили соседки, в Китае ценится советская сталь. Вскоре я действительно убедился, что китайская сталь в большинстве случаев ни к черту не годится. Механические часы китайцы брали охотно, но торговались. А вот подзорная труба осталась невостребованной, хотя бытовало расхожее мнение, что на оптику в Китае есть спрос.

Вдоль дороги картина была однообразная – смешанные леса, уже слегка припорошенные снегом.  Снег за окном лениво сыпался мелкой крошкой, было холодно, темно и серо. После суеты этих стихийных базарчиков сама собой подкрадывалась мысль: «Неужели Россия, как в начале века, во время очередного раздрая опять во мгле?...»

В соседнем купе весело гуляли наши «челноки», четверо мужиков средне-непонятного возраста. В выражениях не стеснялись, да и вольно им было, ведь остальные пассажиры их не понимали. Надо признать, что и китайцы тоже в большинстве своем вели себя довольно развязно, хотя в отличие от русских, как истинные ребята-демократы, пили только чай.

Мои соседки, по-моему, были очень довольны мною как попутчиком: когда ко мне подошел один из китайцев с предложением поменяться местами, мои китаянки из-за его спины стали тихонько, но очень испуганно сигналить, чтобы я отказался, что я и сделал, надо признать, не без удовольствия, потому что понимал, как бы тяжко мне пришлось, окажись я в любом другом купе.

Мое присутствие как мужчины, как оказалось, для моих спутниц не имело почти никакого значения. В этом я убедился, когда пришло время укладываться спать. Поначалу обе женщины были в брюках и курточках китайского покроя из хорошего светлого материала. По некоторым туалетным процедурам я понял, что они готовятся ко сну, и попытался объяснить, что я на время выйду из купе, чтобы дать им возможность переодеться и лечь в постель, но они дружно возразили, показывая, что спать не собираются. Гань Дэмин вынула какие-то таблетки и дала матери выпить, затем достала крошечную бутылочку, вероятно, с экстрактом жэньшеня, которую ее мать тоже выпила. После этого мать совершенно спокойно сняла верхнюю одежду и осталась в нижнем белье – нательной рубашке и... кальсончиках. Моя новая попытка скромно удалиться вновь была пресечена на корню, потому что спать, по ее словам, она пока не собиралась.

Началась сложная, но довольно интересная для меня процедура массажа. Сначала массаж рук, затем ног, после этого массаж головы от затылка ко лбу, массаж лица и ушей. Все это старая женщина делала сама. Медленно, спокойно, как-то одухотворенно, как сотворяют молитву. Ее дочь только помогла ей делать массаж шеи и плеч. Потом и она точно также спокойно сняла верхнюю одежду, и, тоже оставшись в таком же опрятном нижнем белье, немного посуетилась в проходе и улеглась на свою полку спать. Надо ли говорить, что такой простотой я был сильно шокирован. Но совершенно напрасно, потому что уже через день, проходя по коридору вагона, напротив некоторых купе, где ехали молодые женщины, увидел развевающиеся на оконной перекладине, чисто выстиранные предметы женского белья. Да и что собственно особенного, путь-то предстоял не близкий.

По утрам мои попутчицы поднимались довольно рано, но, проявляя трогательную заботу, терпеливо дожидались, когда я поднимусь, чтобы вместе позавтракать. За это время старая женщина опять успевала сделать необходимый ритуальный массаж, а затем еще и небольшую, но весьма эффективную зарядку у стены в коридоре, воспользовавшись вагонным поручнем.

В первые дни знакомства мы много разговаривали о жизни, подробно обсудили ситуацию в только что растерзанном Советском Союзе. Ситуацию в Китае обсуждали немного скромнее, но в одном сошлись: мои собеседницы тоже жаловались на низкую зарплату. При этом на руках у старшей было золотое кольцо, а на шее золотая цепочка. Возможно, это было результатом плодотворной работы сыновей в России. Практика общения на китайском языке для меня была чрезвычайно богатая, но больше всего трудностей возникало при обсуждении какой-либо специальной темы.

Гань Дэмин живо интересовалась историей России и историческими личностями, и даже что-то пыталась записывать в записную книжечку. Я попытался оперирировать именами ученых-историков, таких как Карамзин, Соловьев и Ключевский. Но все оказалось гораздо проще: ей очень хотелось узнать что-нибудь о школе, где учились Зоя и Шура Космодемьянские. Очевидно, в детстве она читала о них книгу. А ведь наши о Китае и таких вещей, пожалуй, не знают, разве что только некоторых политических лидеров. Более того, она побывала на могилах Космодемьянских на Новодевичьем кладбище и положила цветы. Поинтересовалась, почему молодожены возлагают цветы на могилу Неизвестного солдата. Она при этом искренне считала, что в этом и заключается весь свадебный обряд: приехали, положили цветы и стали мужем и женой. Пришлось подробно рассказать о русских свадьбах.

Свердловск проскочили ночью. Успел заметить, что город значительно больше всех предыдущих. Точно также следующей ночью проехали и Новосибирск. Обратил внимание на красивый вокзал и широкую Обь. А утром начались осенние пейзажи неописуемой красоты. Красноярский край после однообразных западно-сибирских болот ослепил богатой палитрой своей природы. Огромные холмы, усыпанные березовыми рощами, с небольшими деревеньками, как бы прилепившимися на их могучих спинах. Ну как тут не вспомнить «чудо-юдо рыбу кит» Ершова.

Затем начались евтушенковские «ягодные» места и его знаменитая станция Зима. Вот уж действительно здесь нельзя не быть поэтом. Эти и без того, по-видимому, красивые места в это время года обладают поразительным осенним очарованием. Необыкновенно тихий, ярко-золотистый закат придавал этим березовым рощам еще более красочный колорит. И среди этого янтарного моря золота и огня кленовых и березовых листьев вдруг появляется очаровательно изумрудное поле озимых. Чуть дальше в лощине белым молоком разливается туман.

Зашло солнце, но спать не хотелось, ведь по европейским нормам время было еще детское. Однако все китайцы ложились спать очень рано, пришлось и мне привыкать к новому распорядку. Ночью проснулся – прямо перед глазами во весь проем окна сияет Большая Медведица. В селах на Украине звезды тоже бывают очень яркими, но где-то высоко-высоко, а здесь... протяни руку и свободно ухватишься за ее ковш. Рядом висит огромный диск Луны. Чудеса, да и только!

Но никаких чудес, все в соответствии с природой. Ведь мои соседи предупредили, что через день будет китайский Праздник середины Осени. В этот день луна особенно близко находится к Земле и поэтому выглядит очень большой. Все китайцы, где бы они ни находились, в этот день выходят любоваться луной, дарят друг другу и едят «юэбин» – своеобразный китайский круглый пряник с разной сладкой начинкой и желтком яйца, символизирующим луну, а также рассказывают детям легенду о красавице Чанъэ, которая вознеслась на Луну, и именно в эту ночь один раз в году ее тоскующий муж, оставшийся на Земле, имеет возможность увидеть ее. Эту легенду я знал уже давно, но никак не ожидал, что придется именно в этот праздник въехать в Китай. Мои соседки были очень удивлены, когда я кратко пересказал содержание этой легенды, более того, процитировал на китайском стихотворение древнего китайского поэта Ли Бо, связанное с этим праздником, – знай наших!

Действительно, наших надо знать. После трехсуточной беспробудной пьянки, очухались, наконец, русские «коммерсанты», которые при ближайшем рассмотрении оказались почти нормальными русскими отставными офицерами. Они собирались ехать только до Хайлара, на большее, по их собственному признанию, денег не хватало, но мне показалось, что они за эти дни пропили и потом пропьют больше, чем смогут заработать, хотя в этом, судя во всему, и заключалась их сермяжная правда: делать вид, что чем-то заняты. Когда, наконец, они сочли нужным познакомиться, их особенно удивило, как это я понимаю «по-ихнему». В связи с этим они пригласили меня в свое купе, чтобы помочь в разговоре с китайскими коммерсантами. Надо признать, что обе стороны усиленно старались заморочить друг другу головы какими-то совершенно несбыточными проектами. Непринужденный разговор «за круглым столом» шел в весьма «теплой» обстановке, поэтому чисто по-русски мне тоже предложили выпить. И хотя мне как-то не очень хотелось это делать, отказываться было неудобно.

Мои соседки во время нашей беседы неоднократно проходили мимо купе, в котором мы сидели, и даже прислушивались к разговору. Было видно, что их что-то явно беспокоит. И когда через пару часов я вернулся в свое купе, Гань Дэмин прочитала мне целую лекцию в духе проработки провинившегося члена партии. Из весьма богатой и довольно эмоциональной речи я, к сожалению, а может быть, и к счастью, понял очень немного, иначе мне пришлось бы испить чашу своего падения до дна. Но самым неожиданным было то, что она, как член партии и как старшая сестра обвиняла меня не в том, что я выпивал, а в том, что уронил свое достоинство тем, что как человек с высоким званием профессора, опустился до базарных разговоров низкого уровня, поскольку профессор находится на государственной службе. И уж если профессор будет привлекаться к переводческой работе, то специалист высокой квалификации, а именно таковым я выглядел в их глазах, должен сразу же оговорить условия договора и оплаты труда. Вот так мне впервые в жизни был преподан урок не только этики, принятой в других государствах, где социальные различия сохранились, но и рыночной экономики.

Между тем поезд приближался к Байкалу, встречи с которым ожидали, кажется, все. Сначала, где-то в районе Ангарска, мы немного проехали мимо единственной непокорной дочери Байкала, которая по легенде, ослушавшись отца, по-прежнему несет свои воды красавцу Енисею. Пришлось рассказать своим спутникам легенду о сыновьях, которые несут воду Байкалу, и о дочери, которая у него эту воду забирает. Все китайцы опять стали старательно записывать. А после того как наш поезд проехал Иркутск, прогремел сквозь длинный тоннель, прорубленный в скалах, и, наконец, вырвался на свет божий, нас ослепили не только по-осеннему не очень яркое солнце, но и великолепный вид на Байкал. Действительно, не зря молва твердила миру, что Байкал – это одно из чудес света, созданных самой природой. Все пассажиры прильнули к окнам с левой стороны вагона, любуясь красивым пейзажем. Поезд еще около двух часов двигался по уступу вдоль скалистых гор, закрывающих Байкал с запада, и мы могли время от времени наслаждаться его величественной красотой.

Затем поезд спокойно выкатил на ровную поверхность прибрежной долины к югу от озера. На станции Слюдянка нам удалось купить и отведать знаменитого байкальского омуля в соленом и копченом виде. Это оказалось чем-то наподобие селедки, но мягче и жирнее. Копченый омуль показался вкуснее, но это, впрочем, и неудивительно. Омулем торговали браконьеры из-под полы, а ленивая милиция делала вид, что запрещает, хотя и дураку было понятно, что местным милиционерам все это хорошо знакомо и совершенно безразлично.

После двадцатиминутной остановки поезд отправился дальше вдоль юго-восточного побережья озера, пересекая большое количество сыновей седого Байкала, которых, согласно той же легенде, всего насчитывается 336. Все они неутомимо изо дня в день и из года в год снабжают Байкал водой. Поезд шел уже который час. С одной стороны по-прежнему расстилалось море, с другой – поднимались, кажущиеся снизу очень высокими, горы с заснеженными вершинами. И все это в сочетании с золотом листьев берез, зеленью елей и сосен, изредка красными кустами рябин создавало редкостную по красоте картину. Противоположный берег, по которому мы еще несколько часов назад проезжали, едва-едва просматривался в дымке, а в сторону севера ничего не было видно – простиралось бескрайнее море. Действительно, «славное море – священный Байкал». Вода такого же голубовато-зеленого цвета, как в обычных морях, но значительно чище, чем в прибрежной полосе обычных морей. И такие же мощные, как морские, волны с шумом разбивались о прибрежные валуны, пеной и брызгами рассыпаясь вокруг. Таким образом, слегка перефразируя слова известной песни, бродяга Байкал весь объехал.


Комментарии

Нет комментариев
Вы должны войти, чтобы комментировать